Поэтому великий актёр,играющий роль,
то он не играет роль,он живёт в ней ,в том состоянии находится,которое нам передаётся через его переживание и мы ему верим,в истинность его чувств,
ощущаем фибрами,не разумом,это потом можно анализировать,после выхода из этого состояния--отчего и почему?
И вхождение в роль,то становимся её персонажем. Плачем,когда хочется плакать,смеёмся,когда весело и грустим,когда грустно.
Это естественно.Другое дело--умение входить в состояние,создавать настроение,собой -актёром управлять,став режиссёром-сценаристом,постановщиком и пр...
одновременно. Быть многомерным,гибким,пластичным,исходя из данности момента,спонтанным,живым,действующий в сценарном плане событийности не
по навязываему сценарию развития определённых событий,как по накатанной тропинке,где всё предсказуемо,вычислено,как у гроссмейстера в шахматной игре
(все ходы известны и можно навязать,заманить,что сделает опреднлённый ход)
И,когда вместе собираемся,как без предварительного сценарного плана,но тем не мненее,роли распределяются спонтанно, от амплуа каждого действующего лица и его
интересов,убеждений,установок,концепций,как разнородная массовая сцена развивающегося сценария.Многогранность---это многовариантность выбора,а обусловленность,
когда прикован цепями убеждения,мнения,своей правотой и пр..привязками -завязками и у него только--ТАК и более не так,иначе противник и враг.
Узость мышления,отрицает,не может видеть через *свою замочную скважину* всего объёма и многие грани.Оттого,что сразу отрицает,отвергает,как --- это ложь,
неправда,такого быть не может,но,тем не менее,это для него --правда и не иначе,т.к его мировозрение ограничено рамками и видеть может ,что способен увидеть.А увидит,когда распахнёт объятия для многогранного восприятия, что он отрицает,для него того не существует и не на чем остановить внимание ,,а восприятие там,
где внимание.
Устала толочь воду в ступе и бисер разбрасывать..ВСё это уже известно,прожёвано,проглочено,переварено и выделено,но сухой остаток остался,как соль...основа, суть..
Всё всем известно,как и алхимия дужа,ткже выпаривание и перегонкаи трасмутация и трансформафия...

– Простите, не совсем… Вы говорите, например, что энергия исчезает, – придрался я к первому, что пришло в голову. – Послушайте, но ведь даже пятикласснику известно, что энергия не может исчезать. Она лишь переходит из одной формы в другую. Ведь так?
– Нет, не так. Она исчезает, и бесследно. Понимаете?
– Нет, не понимаю. – Я засмеялся.
– Вообще-то это, конечно, трудно понять, – сказал Фогельман и засмеялся вслед за мной.
– А как вам удалось зарегистрировать энергию нервной клетки? Что это за энергия? – спрашивал я, стараясь придать своему голосу серьезный тон.
– Видите ли, я боюсь, что мне не удастся вам объяснить… Вы, кстати, кто по профессии?
– Биофизик, – зачем-то солгал я, ибо на самом деле был историком.
– Ну вот видите!.. При теперешнем образовании и нынешнем состоянии так называемых точных наук это бесполезно! – грустно добавил Фогельман, развел руками и сунул свой прибор в карман пальто.
– Я сам-то далеко не все здесь понимаю, – сказал он как бы мне в утешение.

... Оказалось, что Фогельману ничего не надо было покупать в кулинарии, и мы вместе вышли на улицу.
– Интересно, что с ней стряслось? – спросил меня Фогельман, когда мы зашли в прачечную. – Я имею в виду продавщицу, которая продала вам мясо. Она только что потеряла двадцать пять жизнедней.
– Правда?! – удивился я. – У нее было такое приветливое лицо.
– Это ничего не значит. Человек давно научился контролировать свою мимику. Судить по ней о подлинном эмоциональном состоянии субъекта так же нелепо, как определять частоту сокращения сердечной мышцы по частоте моргания ресниц.
...– Но ведь нервные потрясения – лишь частный случай сокращения человеческой жизни, – заметил я по пути в аптеку, где мне надо было купить рыбьего жира для двухлетней дочери, – и, как мне представляется, весьма незначительный по сравнению, скажем, с тяжелыми заболеваниями: сердечно-сосудистыми, желудочными, раковыми, наконец.
– Чепуха, – возразил Фогельман. – Отмирание нервных клеток, а точнее, постепенное исчезновение из нашей нервной системы жизнеспособности – вот что убивает нас, а вовсе не тяжкие заболевания, как вы говорите. Послушайте, это же очевидно!
«Кому?» – хотел спросить я, но вместо этого спросил:
– А вы, простите, кто по профессии?
– Я изобретатель.
– Это понятно… А в какой области?
– Как в какой области? – Фогельман недоуменно глянул на меня и замедлил шаг.
– Ну, грубо говоря, в области медицины, физики, электроники, если хотите…

Я не знал, как возразить Фогельману, и предложил ему зайти в аптеку.
Я поднялся на второй этаж, где помещалось почтовое отделение, но моего нового знакомого не было и там. Я вышел на улицу, простоял в растерянности минут десять у входа в аптеку, потом пошел домой;
«Все это, конечно, маловероятно, – думал я. – Скорее всего он психически не совсем нормальный человек и вполне возможно, что и не изобретатель вовсе. Что я понимаю в технике? Может быть, он показал мне тривиальный стрелочный прибор, надеясь, что я клюну на эту удочку. Вот если бы можно было отдать его аппарат на экспертизу специалисту… А так – летающие тарелки какие-то. Чушь, одним словом».
Я попытался сконцентрировать внимание на статье, осмыслил несколько абзацев, потом вдруг подумал: «А что, если Фогельман не сумасшедший и не проходимец? И ему действительно удалось изобрести аппарат, который измеряет потерю жизнечасов?»

Мне стало жутко. Я долго не мог прийти в себя и даже забыл съездить в редакцию за гонораром…
С тех пор я не встречал Фогельмана, хотя искал с ним встречи. Я стал заметно чаще ходить в магазин за продуктами.

...– Вы меня не помните? Я как-то имел честь беседовать с вами о вашем изобретении, «Аппарате Фогельмана». Вы мне его, помнится, показывали и даже произвели на мне измерения потери жизнечасов.
– Что-то не припомню. В силу своей предательской болтливости я со многими, как вы выразились, беседовал. Всех не упомнишь.
Я, признаться, был несколько озадачен такой холодной встречей, но мое любопытство оказалось сильнее чувства собственного достоинства, и я продолжал расспросы:
– Ну а все-таки, что с аппаратом?
Фогельман не отвечал.
– Вам, может быть, удалось выгодно запатентовать его? – пошутил я.
Фогельман засунул бутылки в карман и ускорил шаг.
– Послушайте! Неужели трудно ответить, когда вас спрашивают! – крикнул я ему вдогонку.
Фогельман вдруг резко остановился и обернулся.[spoiler]
– Аппарата больше не существует! Я его уничтожил! И все! Все! Не приставайте ко мне! Я не желаю с вами разговаривать!

[spoiler]... В общем, мои эксперименты закончились катастрофой, – сразу же начал Фогельман. – И в этом виноват прежде всего я сам. Как экспериментатор я не имел права делать себя объектом измерений. Послушайте, это же противоречит самой логике научного познания!
Я ничего не понял из объяснений Фогельмана и чистосердечно ему в том признался.
– Да что же здесь может быть непонятного?! – возмутился он. – Ученый должен стремиться к объективному знанию. А что такое объективное знание? Это незнание себя, ибо, как только человек начинает познавать самого себя, появляется субъективизм, появляются страх и стремление любыми средствами преодолеть его. А это уже не наука!
Я опять ничего не понял. Более того, у меня возникли весьма серьезные возражения относительно концепции моего собеседника, которые я незамедлительно изложил ему. К моему удивлению, Фогельман тут же со мной согласился.
– Я действительно всегда плохо разбирался в теории, – признался он. – Это меня и погубило.
Я недоуменно молчал, а Фогельман, заметив мое недоумение, вдруг покраснел, потупился и сказал, нервно теребя пальцами пустой стакан:
– Понимаете, у меня произошло большое несчастье. Умер один из очень близких мне людей. Пожалуй, даже самый близкий. Я страшно горевал… И я имел неосторожность в момент первоначального шока навести на себя свой проклятый аппарат. Мне стало вдруг любопытно, сколько я потерял из-за этой смерти, сколько лет. Экспериментальные условия были слишком интересными, и я уступил соблазну…
– Ну и сколько же вы потеряли?
– Нисколько! – вдруг почти закричал Фогельман. – Нисколько! Слышите меня?! Ни одного часа! Нет, вы понимаете, как это ужасно?! Сначала я не поверил своим глазам. Я решил, что мой аппарат просто неисправен. Тогда я выбежал на улицу. Я наводил свой аппарат на всех встречных и получал недвусмысленные результаты. Я убедился, что аппарат работал. «Не работал» я сам! Понимаете? Я снова навел аппарат на себя, и он показал «две недели». Как ни мала была эта цифра, я чуть было не закричал от радости. Мне хотелось петь, смеяться, танцевать. Я радовался как ребенок… Я вернулся домой и только тут понял, что в действительности значило мое измерение. Страх! Страх перед собственной жестокостью… А ведь я всегда считал себя добрым, чутким человеком. И мои близкие всегда считали меня таковым, несмотря на некоторую внешнюю мою грубость… В тот же день я уничтожил свое изобретение. Я не мог не сделать этого. Я бы тогда сошел с ума…
– А над чем вы сейчас работаете? – спросил я Фогельмана, когда мы вышли из кафетерия.
– Ах, ничего интересного! Устроился на временную работу в картинную галерею. Устанавливаю личности неизвестных художников по их полотнам.
...... : Аппарат Фогельмана : Юрий Вяземский

Зачем вам знать как устроен мир ? - вы же этого не выдержите. Любопытство ? - любопытства могут привести к апатии, беспомощности, потерей целей, потерей желаний и т.д. . а иногда и к суициду. И такие есть на форуме с которыми может это случится. если будут знать большее и настоящее
На то вам и Сознание - как инстинкт-сито именно для этого.


.

Понимаете что он поёт ?

ДЛЯ ЛУЧШЕГО ПОНИМАНИЯ перевод...

Моё сердце горит

Так, дорогие детки, будьте внимательны!1
Я голос из подушки.
Я вам кое-что принёс,2
Вырвал это из своей груди.
С этим сердцем у меня есть власть -
закрывать веки.
Я пою, пока не забрезжит рассвет,
Яркое сияние на небосводе

Моё сердце горит

Они приходят к вам ночью:
Демоны, привидения, чёрные феи.
Они выползают из подвала
И будут заглядывать под ваши одеяла.

Так, дорогие детки, будьте внимательны!
Я голос из подушки.
Я вам кое-что принёс,
Яркое сияние на небосводе

Моё сердце горит

Они приходят к вам ночью
И крадут ваши горячие слезинки.
Они ждут, пока не взойдёт луна,
И вводят их в мои холодные вены

Так, дорогие детки, будьте внимательны!
Я голос из подушки.
Я пою, пока не забрезжит рассвет,
Яркое сияние на небосводе

Моё сердце горит